Когда Бродский произносил это, я увидел в зеркале, как хирург, не отходивший все это время от двери, не смог больше сдерживать себя и вступил в комнату. Но прежде чем он успел что-нибудь сказать, Бродский, не оборачиваясь, свирепо бросил:
– Я в полном порядке! Рана не болит!
Хирург удалился за порог, но и оттуда продолжал сверлить сердитым взглядом спину Бродского.
– Но как же, мистер Бродский, – заговорил я спокойно, – вы лишились конечности. Это дело нешуточное.
– Я лишился конечности, верно. – Бродский опять занялся своей прической. – Но это произошло давно, мистер Райдер. Много лет назад, я был, можно сказать, еще ребенком. Это случилось так давно, что я уже с трудом вспоминаю. Дурак доктор не разобрался. Я действительно застрял в велосипеде, но в ловушку попала не живая нога, а протез. Этому дурню даже в голову не пришло. А называет себя хирургом! Мне кажется, Райдер, что я всю свою жизнь прожил без ноги. Сколько же лет прошло? В моем возрасте начинаешь уже забывать. И даже примиряешься с ней. С раной. Она становится твоим старым другом. Конечно, время от времени она дает о себе знать, но я за долгие годы с ней свыкся. Это произошло еще в детстве. Должно быть, несчастный случай на железной дороге. Где-то на Украине. Возможно, в снегах. Кто знает? Сейчас это не имеет значения. Я словно бы всю жизнь таким был. На одной ноге. Это не так плохо. Перестаешь замечать. Дурень доктор. Отпилил деревянную ногу. Да, потекла кровь, она и сейчас течет, и мне нужны ножницы, Райдер. Я за ними послал. Нет-нет, не для раны. Для штанины, ножницы нужны для штанины. Как я могу дирижировать с пустой болтающейся штаниной? Этот идиот доктор, интерн из больницы, отхватил кусок деревянной ноги, так что же мне теперь делать? Ничего другого не остается. Придется… – Он сделал движение, словно отрезал ножницами материю брюк чуть выше колена. – Приходится что-то сделать. Чтобы выглядело поэлегантней. Этот дурень не только погубил мою деревянную ногу, он еще разбередил культю. Рана уже многие годы так не кровоточила. Что за кретин, а еще корчит такую серьезную мину. Воображает себя важной птицей. Отпилив мою деревянную ногу. Отхватил кусок. Не удивительно, что пошла кровь. Все в крови. Однако ногу я потерял много лет назад. Давным-давно – вот как я это ощущаю сейчас. У меня была вся жизнь, чтобы привыкнуть. И тут этот кретин с пилой, и кровь пошла заново. – Он посмотрел вниз и затер ботинком пятно на полу. – Я послал за ножницами. Я должен как можно лучше выглядеть. Я не тщеславный человек. Это не из тщеславия. Но в такой вечер приличный вид просто необходим. На меня будет смотреть она, смотреть и думать о всех тех годах, которые остались позади. А оркестр – он очень даже неплох. Вот, дайте я вам покажу. – Склонившись, он взял дирижерскую палочку и поднял ее к свету. – Отличная палочка. Тут особое ощущение, вы-то знаете. Вы не скажете, что от палочки ничего не зависит. Для меня всегда важен кончик. Он должен быть вот такой. – Он уставился на палочку. – Времени прошло много, но я не боюсь. Я им всем покажу. И к черту компромиссы. Я отдам всего себя. Ваши слова, мистер Райдер. Макс Заттлер. Но этот тип – что за идиот! Каков кретин! В больнице к дверям приставлен!
Последние реплики Бродский с некоторым облегчением прокричал в зеркало, и я увидел, как хирург, удивленно глядевший с порога, ретировался за дверь.
Окончательно прогнав хирурга, Бродский впервые выказал признаки утомления. Он прикрыл глаза и, тяжело дыша, боком откинулся на кресло. Через мгновение, однако, в комнату влетел неизвестный и услужливо протянул Бродскому ножницы.
– Ага, наконец! – С этими словами Бродский взял ножницы. Когда посторонний удалился, Бродский поместил их на полку перед зеркалом и стал приподниматься. Он оперся на спинку стула, потом потянулся к гладильной доске, которая была прислонена к стене рядом с подзеркальником. Я шагнул вперед, чтобы ему помочь, но он с поразительной ловкостью управился сам и сунул доску себе под мышку.
– Видите, – произнес он, печально созерцая пустую штанину. – Нужно что-то делать.
– Хотите, я позову портного?
– Нет-нет. Он не сообразит, что к чему. Я сам сделаю.
Бродский продолжал разглядывать штанину. Наблюдая за ним, я вспомнил, что меня ждет куча неотложных дел. Помимо прочего, необходимо было вернуться к Софи и Борису и справиться о состоянии Густава. Могло оказаться даже, что я нужен позарез, поскольку со мной хотят обсудить какое-то важное решение. Я кашлянул и сказал:
– Если не возражаете, мистер Бродский, мне пора. Бродский не отрывал взгляда от своих брюк.
– Вечер будет великолепен, Райдер, – произнес он невозмутимо. – Она увидит. Наконец-то она узнает все.
Обстановка на подступах к уборной Густава за время моего отсутствия почти не переменилась. Носильщики немного отошли от двери и теперь, тихонько переговариваясь, кучковались по другую сторону коридора. Софи, однако, стояла в той же позе, накинув на сложенные руки пакет и не сводя глаз с приоткрытой двери. Заметив меня, один из носильщиков подошел и произнес вполголоса:
– Он по-прежнему неплохо держится, сэр. Но Йозеф отправился за врачом. Мы решили, что медлить нельзя.
Я кивнул, потом скосил глаза на Софи и спросил спокойно:
– Она там не была?
– Пока нет. Но, уверен, с минуты на минуту зайдет. Несколько секунд мы оба ее разглядывали.
– А Борис? – спросил я.
– Заходил несколько раз, сэр.
– Несколько раз?
– Да. Он и сейчас там.
Я снова кивнул и подошел к Софи. Она не знала, что я вернулся, и, когда я осторожно тронул ее за плечо, вздрогнула. Потом усмехнулась и сказала:
– Он там. Папа. – Да.
Она слегка склонилась набок, чтобы лучше видеть через приоткрытую дверь.
– Ты собираешься отдать ему пальто? – спросил я. Софи опустила глаза на пакет и проговорила:
– Ну да. Да, да. Я как раз думала… – Она умолкла и снова вытянула шею. Потом крикнула: – Борис? Борис! Выйди на минутку.
Через несколько мгновений Борис вышел и тщательно закрыл за собой дверь. Вид у него был очень собранный.
– Ну? – спросила Софи.
Борис бросил взгляд на меня. Потом повернулся к матери и сказал:
– Дедушка говорит, что ему жаль. Он велел мне сказать: ему жаль.
– И это все? Больше он ничего не говорил?
На лице мальчика мелькнуло выражение неуверенности. Затем он произнес успокаивающим тоном:
– Я вернусь к нему. Он скажет что-нибудь еще.
– Но пока что он не говорил ничего? Кроме того, что ему жаль?
– Не беспокойся. Я вернусь к нему.
– Погоди минутку. – Софи стала разворачивать пальто. – Отнеси это дедушке. Дай ему. Посмотри, подходит ли оно ему. Скажи, мелкие недостатки я в любую минуту смогу поправить.
Она уронила на пол разорванную упаковку и протянула мальчику темно-коричневое пальто. Тот степенно взял его и удалился в комнату. Вероятно, из-за своей слишком громоздкой ноши мальчик оставил дверь полуоткрытой, и вскоре в коридор проникли приглушенные голоса. Софи не сошла с места, но я заметил, что она напряглась, пытаясь разобрать слова. Носильщики по-прежнему держались на почтительном расстоянии, но тоже беспокойно поглядывали на дверь.
Прошло несколько минут, и Борис появился вновь:
– Дедушка говорит: спасибо, – сказал он Софи. – Он сейчас очень доволен. Он говорит, что очень доволен.
– Больше он ничего не сказал?
– Он сказал, что доволен. До сих пор ему не было удобно, а теперь есть пальто, и он говорит, оно пришлось очень кстати. – Борис оглянулся, потом снова обернулся к матери. – Он говорит, что очень доволен пальто.
– Больше он ничего не сказал? Ничего о том… о том, пришлось ли оно впору? И нравится ли ему цвет?
Не отрывая глаз от Софи, я не видел в точности, что в следующий миг сделал Борис. Мне казалось, что ничего особенного, – просто тот немного помедлил, раздумывая, что ответить. Но Софи внезапно закричала:
– Почему ты это делаешь? Мальчик воззрился на нее в изумлении.
– Почему ты это делаешь? Ты знаешь, о чем я. Вот это! Это! – Она сгребла Бориса за плечо и начала бешено трясти. – В точности как дед! – произнесла она, оборачиваясь ко мне. – Он его копирует! – Она повернулась к носильщикам, которые встревоженно наблюдали за этой сценой. – Его дед! Вот чей это жест. Вы видели, как он дернул плечом? Так самоуверенно и самодовольно. Видите? В точности как его дед! – Она свирепо смотрела на Бориса и продолжала его трясти. – Считаешь себя гигантом, да? Считаешь?
Борис высвободился и отшатнулся.
– Видел? – спросила меня Софи. – Как он это делает. В точности как его дед.
Борис отступил еще на несколько шагов. Затем, наклонившись, подобрал с пола черный докторский чемоданчик, который принес с собой, и выставил его перед грудью в качестве заслона. Я думал, что он заплачет, но ему удалось в последний момент сдержаться.
– Не волнуйся… – начал он и остановился. Он поднял чемоданчик повыше. – Не волнуйся. Я… Я… – Отчаявшись, он замолк и огляделся. Чуть сзади располагалась соседняя комната – и мальчик быстро рванулся туда и захлопнул за собой дверь.
– Ты что, сошла с ума? – спросил я Софи. – Ему и без того худо.
Мгновение Софи молчала. Потом со вздохом направилась к двери, за которой исчез Борис. Постучав, она вошла.
Я слышал голос Бориса, но слов разобрать не мог, хотя Софи оставила дверь открытой.
– Извини, – проговорила Софи в ответ. – Я не хотела.
Борис снова произнес что-то неразборчивое.
– Нет-нет, все в порядке, – мягко продолжала Софи. – Ты вел себя замечательно. – После паузы она добавила: – А теперь я должна пойти и поговорить с твоим дедушкой. Я должна.
Опять послышался голос Бориса.
– Да, все в порядке, – произнесла Софи. – Я попрошу его войти и подождать с тобою вместе.
Мальчик начал какую-то длинную тираду.
– Нет, он не станет, – прервала его Софи через некоторое время. – Он тебя не обидит. Обещаю. Не будет. Я попрошу его войти. А мне нужно прямо сейчас пойти и поговорить с дедушкой. Прежде чем приедет врач.
Софи вышла и закрыла за собой дверь. Приблизившись ко мне, она произнесла совершенно спокойно:
– Пожалуйста, побудь с ним. Он расстроен. А мне нужно к папе. – Прежде чем я успел пошевелиться, она тронула меня за руку и добавила: – Поговори с ним поласковей. Как прежде. Он в этом нуждается.
– Прости, я не понимаю, о чем ты. Если он рас строен, то это потому, что ты…
– Пожалуйста. Возможно, я и виновата, но не будем сейчас об этом. Пожалуйста, пойди туда и посиди с ним.
– Конечно, я с ним посижу, – холодно отозвался я. – Почему бы и нет? Ступай лучше к отцу. Он, наверное, все слышал.
Переступив порог комнаты, где нашел себе убежище Борис, я был удивлен тем, что она не похожа на остальные уборные, которые я видел из коридора. Собственно, она больше напоминала классную комнату с аккуратными рядами парт и стульев и большой классной доской в торце. Просторное помещение было скудно освещено, повсюду лежали черные тени. Борис сидел за задней партой; когда я вошел, он бросил на меня беглый взгляд. Я промолчал и принялся изучать комнату.
Доска была густо исписана каракулями, и я мимоходом подумал, не Борис ли это сделал. Я продолжал обходить пустой класс, оглядывая карты и таблицы, пришпиленные на стену. Мальчик тяжело вздохнул. Я посмотрел на него и обнаружил, что он поместил черный портфельчик себе на колени и пытается что-то оттуда извлечь. Наконец он достал большую книгу и положил ее перед собой на парту.
Я отвернулся и продолжил обход комнаты. Когда я вновь взглянул на мальчика, он с восторженным видом перелистывал книгу, и я понял, что это все то же руководство домашнего мастера.
Немного раздраженный, я отвернулся и стал рассматривать плакат, предупреждающий об опасностях при пользовании растворителями. Сзади послышался голос Бориса:
– Мне в самом деле нравится эта книга. В ней показано все.
Он хотел прикинуться, что говорит сам с собой, но поскольку я был в дальнем конце комнаты, ему пришлось ненатурально повысить голос. Я решил не отвечать и продолжал расхаживать между партами.
Через некоторое время Борис опять тяжело вздохнул:
– Мать иной раз так распереживается…
И на этот раз я не почувствовал, что его слова обращены именно ко мне, поэтому не отозвался. Кроме того, когда я наконец к нему обернулся, он притворился, что поглощен книгой. Я переместился в другой конец комнаты и обнаружил на стене большой лист, озаглавленный «Потеряно». Там имелось множество записей разными почерками; отдельные колонки были отведены для даты, названия предмета и имени владельца. Я почему-то заинтересовался этим списком и несколько минут его изучал. Первые записи, вероятно, были сделаны всерьез и касались потерянной ручки, шахматной фигуры, бумажника. Но приблизительно с середины листа шли шуточные записи. Кто-то разыскивал «три миллиона долларов США». Другое сообщение принадлежало «Чингисхану», который потерял «азиатский континент».
– Мне действительно нравится эта книга, – повторил Борис. – В ней показано все.
Внезапно мое терпение лопнуло, я быстро подошел к мальчику и стукнул рукой по столу:
– Послушай, с чего ты прилип к этой книге? Что тебе наговорила твоя мать? Небось, что это замечательный подарок. Так вот, ничего подобного. Она сказала: отличный подарок? Сказала, я долго его выбирал? Да ты посмотри! Посмотри! – Я попытался вытянуть книгу из его рук, но он прикрыл ее и не отпускал. – Это бесполезный старый учебник, который кто-то собирался выбросить на помойку. Думаешь, по такому руководству можно чему-нибудь выучиться?
Я все еще пытался отобрать книгу, но Борис, навалившись всем телом, ее оборонял. Его молчание раздражало меня. Я снова дернул книгу в намерении отнять ее раз и навсегда.
– Послушай, от этого подарка толку ноль. Без палочки. В книгу ничего не вложено: ни мысли, ни любви. Сплошное старье, какую страницу ни открой. А ты вообразил, что это подарок из подарков! Отдай ее мне, отдай!
Вероятно испугавшись, что учебник порвется, Борис внезапно отпустил руки, и учебник оказался у меня – я держал книгу за переплет. Борис по-прежнему не произносил ни звука, и я почувствовал себя круглым дураком. Я взглянул на книгу, которая болталась у меня в руке, и зашвырнул ее в дальний конец комнаты. Она ударилась о парту и свалилась куда-то в тень. Я сразу успокоился и глубоко втянул в себя воздух. Обернувшись к Борису, я увидел, что он сидит в напряженной позе и смотрит в угол, где приземлился учебник. Потом он вскочил и бросился за ним. На полпути его остановил голос Софи, требовательно звавший из коридора:
– Борис, поди сюда на минуту. Всего на минуточку.
Борис заколебался, бросил еще один взгляд в дальний угол комнаты и вышел.
– Борис, – услышал я голос Софи, – пойди спроси дедушку, как он чувствует себя сейчас. И узнай, как ему подошло пальто – не нужны ли переделки. Может, нужна лишняя пуговица? Чтобы подол не хлопал по ногам, когда дедушка будет подолгу стоять на мосту. Пойди и спроси его, но не задерживайся и не веди длинных разговоров. Просто спроси и сразу на выход. Когда я вернулся в коридор, мальчик уже успел исчезнуть за дверью, и я застал знакомую сцену: Софи стояла в напряженной позе и смотрела на дверь; носильщики с озабоченными лицами толпились слегка поодаль. Добавилось только несчастное выражение в глазах Софи, не замеченное мною ранее, и я внеза но ощутил прилив нежности. Я подошел к Софи и нял ее за плечи.
– Трудное время для нас всех, – мягко заметил я. Очень трудное.
Я попытался притянуть ее поближе, но она стр нула мою руку и продолжала разглядывать дверь. Удивленный ее сопротивлением, я сказал раздраженно:
– Послушай, в такое время нам всем нужно поддерживать друг друга.
Софи не отвечала. На пороге комнаты появился Борис.
– Дедушка говорит, что как раз о таком пальто и мечтал и что особенно рад получить его в подарок от мамы.
Софи сердито фыркнула:
– Не нужно ли его подогнать? Почему дедушка не сказал? С минуты на минуту явится врач.
– Он сказал… сказал, пальто ему нравится. Очень нравится.
– Спроси его о нижних пуговицах. Если он собирается часами стоять под ветром на мосту, нужна будет надежная застежка.
Секунду Борис размышлял над ее словами, потом кивнул и направился обратно в уборную.
– Послушай, – сказал я Софи, – ты, кажется, не представляешь, как мне сейчас трудно. Ты понимаешь, что до выступления почти не остается времени? Мне придется отвечать на сложные вопросы о будущем города. Будет работать электронное табло. Понимаешь, что это значит? Тебе хорошо думать о пуговицах и всем таком. А представляешь, как трудно сейчас мне? Софи обратила ко мне рассеянный взор и, казалось, готовилась ответить, но в этот миг появился Борис. На этот раз он очень серьезно глядел в лицо матери, однако ничего не произносил.
– Ну, что он сказал? – спросила Софи.
– Он говорит, пальто ему очень нравится. Говорит, оно напоминает то пальтишко, которое носила в детстве его мать. По цвету похоже. Говорит, на том пальто была картинка с медведем. На пальто, которое носила его мать.
– Подгонять мне пальто или нет? Почему он не ответит прямо? Доктор вот-вот явится!
– Ты, похоже, не понимаешь, – прервал ее я. – Многие люди от меня зависят. Будет электронное табло и все такое. Я должен после каждого ответа выходить к рампе. Это громадная ответственность. Тебе, кажется, невдомек…
Я замолк, услышав голос Густава. Борис тут же повернулся и пошел обратно в уборную. Мы с Софи стояли и ждали, как нам показалось, очень долго. Наконец появился Борис, миновал, не глядя, нас обоих и направился к грузчикам.
– Господа, пожалуйста. – Он сделал приглашающий жест. – Дедушка приглашает вас войти. Он хочет, чтобы вы все сейчас были с ним рядом.
Борис пошел вперед, носильщики, слегка поколебавшись, взволнованно последовали за ним. Проходя мимо нас, некоторые неловко пробормотали два-три сочувственных слова, обращаясь к Софи.
Когда удалился последний носильщик, я заглянул в комнату, но не увидел Густава, скрытого за спинами носильщиков, которые толпились у самой двери. Одновременно заговорили три или четыре голоса. Я намеревался подойти ближе, но Софи внезапно опередила меня и пересекла порог. В комнате началась суета, голоса смолкли.
Я шагнул к дверному проему. Грузчики расступились, чтобы пропустить Софи, и я теперь ясно видел Густава, лежавшего на матрасе. Коричневое пальто было наброшено ему на грудь, поверх уже знакомого мне серого одеяла. Подушки у Густава не было, и, судя по всему, не хватало сил поднять голову, но он смотрел на дочь и на его лице играла нежная улыбка.
Софи остановилась в двух-трех шагах от него. Я видел только ее затылок, но догадывался, что она глядит вниз на отца.
Несколько мгновений прошло в молчании, потом Софи произнесла:
– Помнишь день, когда ты пришел в школу? С моими принадлежностями для плавания? Я оставила их дома и все утро расстраивалась и не знала, что делать, и вот ты являешься с моей голубой спортивной сумкой, той, что на ремне, прямо в классную комнату. Помнишь, папа?
– В этом пальто мне будет тепло, – отозвался Густав. – Как раз то, что мне нужно.
– У тебя было всего полчаса, и всю дорогу от отеля ты бежал. Ты появился в классной комнате с моей голубой сумкой.
– Я всегда очень гордился тобой.
– В то утро я ужасно растерялась. Не знала, что делать.
– Пальто замечательное. Посмотри на воротник. Здесь всюду натуральная кожа.
– Простите, – послышалось у меня под ухом, я обернулся и увидел молодого человека в очках и с докторским чемоданчиком, пробиравшегося в комнату. За ним по пятам следовал еще один носильщик, которого я запомнил с Венгерского кафе. Эти двое вошли, молодой врач поспешно опустился на колени рядом с Густавом и приступил к осмотру.
Софи молча глядела на доктора. Затем, словно осознав, что внимание отца теперь занято другим, отступила на несколько шагов. Борис подошел к ней, и мгновение они стояли рядом, едва не соприкасаясь, но Софи, казалось, не замечала мальчика и не сводила глаз с согнутой спины врача.
В этот миг мне вспомнилось, что нужно еще о многом позаботиться до выступления, и, поскольку прибыл доктор, я решил воспользоваться случаем и незаметно ускользнуть. Я проворно выбрался в коридор и собирался уже пуститься на поиски Хоффмана, но услышал сзади шорох и почувствовал на предплечье чью-то грубую хватку.
– Куда это ты? – злобно шепнула Софи.
– Прости, ты не понимаешь. У меня сейчас масса дел. Будет электронное табло и все такое. На мне большая ответственность. – Произнося это, я все время пытался высвободить свою руку.
– Но Борис. Ты ему нужен здесь. Ты нужен нам обоим.
– Послушай, до тебя, похоже, никак не дойдет! Мои родители – ты что, не понимаешь? Мои родители вот-вот приедут! У меня еще тысяча забот! Ты ничего, просто ничего не соображаешь! – Я наконец вырвался. – Послушай, я скоро вернусь, – примирительно бросил я через плечо и поспешил прочь. – Вернусь, как только смогу.