bannerbannerbanner
Сексуальность в глотке реальности. Онейрокритика Лакана

В. А. Мазин
Сексуальность в глотке реальности. Онейрокритика Лакана

Полная версия

Отец, и только отец может сказать, что такое смерть сына. Но разве тот, кто проглядел жар, пожар сына, отец? Впрочем, в любом случае о том, что такое смерть сына, не может сказать ни одно сознательное существо. Символический отец мёртв в символическом. Слова призрака сына убивают отца в символическом еще раз.

Как бы странно ни звучал вопрос, где находится эта реальность, которую Лакан назвал реальной, именно так мы его поставим. Понятно, что где не предполагает локализации, что речь о протяженности, о топологической пространственности. Один ответ на вопрос «где» уже звучал: по ту сторону принципа удовольствия, т. е. по ту сторону символической матрицы; но есть и другой ответ: место реального простирается от травмы к фантазму, при том, что «фантазм является всегда всего лишь экраном, скрывающим за собой нечто такое, что играет в функции повторения роль безусловно первичную и решающую» [4:67].

Фантазм несёт в себе желание и объект а, но желание, связанное с ним, с функцией выреза, не направлено на этот объект, а объект этот обнаруживается в самом желании, и он «поддерживает отношения субъекта с тем, чем он не является» [3:413]. Объект а не по ту и не по эту сторону пуповинного зияния, он скользит по кромке пропасти. Траур отца открывает зияние, béance пуповины сновидения.

Между травмой и фантазмом простирается реальное. Реальное поддерживает, подстилает тот самый фантазм, который не только от него защищает, но и его защищает: «Реальное поддерживает фантазм, фантазм защищает реальное» [4:48]. Фантазм – экран не только в смысле поверхности показа, но в смысле защитной поверхности, за которой – потустороннее. Фантазм – форма желания, и желание отца – встретиться с сыном. Да, во сне руки отца и сына встречаются. Но руки эти принадлежат разным мирам. Руки встречаются?

Встреча, которая никогда не случается

Между свечой, падающей в гроб наяву и поджигающей руку сына, и его словами происходит короткое замыкание: «Отец, разве ты не видишь, я горю». Или, словами Лакана, между происходящем

«в уснувшем мире этом как бы случайно – упавшая свеча, огонь, перекинувшийся на ткань – между этим злосчастным, нелепым стечением обстоятельств, с одной стороны, и тем пронзительным, хоть и скрытым, что звучит для нас в словах “Папа, разве не видишь ты, я горю”, с другой, существует связь – та самая, с которой имели мы дело, анализируя повторение» [4:77].

Повторение сплетает ткань реальностей, и сплетение это возможно, поскольку «мы созданы из вещества того же, что наши сны». Повторение, всегда уже присущее автоматизму символической материи, включает и случай. Повторение – не воспроизводство того же самого, а случайная встреча, и оно же устанавливает связь тюхе и автоматона. Случайность повторяется, что указывает Лакану направление в сторону влечения с присущим ему навязчивым повторением. Повторение, что, пожалуй, принципиально важно, обосновано «тем расщеплением, которое происходит в субъекте в момент tuche. встречи» [4:78], той встречи, которая невозможна. Шанс упущен.

Отец просыпается. Лакан говорит о несостоявшейся встрече как о случае, тюхе. Это заимствованное у Аристотеля понятие Лакан переводит как «встречу с реальным». В «Метафизике» тюхе переводится на русский язык как стечение обстоятельств, и оно «бывает, когда что-то из этого [из того, что возникает] произошло случайно» [6:288]. Тюхе – случайная причина, которая заранее не принимается во внимание, не рассчитывается.

Встреча пропущена. Что имеет в виду Лакан? А то, что реальное возвращается туда, где субъект, постольку поскольку он мыслит, с ним не встречается. Реальное вновь и вновь возвращается, и встреча никак не осуществляется. Тюхе как пропущенная встреча не вписывается в заведенный порядок, в автоматон. Дело случая. Автоматон – самопроизвольность Аристотеля, для Лакана – сеть означающих. Цепочки означающих смещаются автоматически, смещаются и возвращаются. Навязчивое повторение доведено до автоматизма. Наряду с тюхе, автоматон – причина возникновения как природных, так и искусственных вещей.

В начале второго раздела седьмой главы «Толкования сновидений», который называется «Регрессия», Фрейд вновь возвращается к сновидению о горящем ребенке. На сей раз он подчеркивает, что мысли превращаются в нём «в зрительные образы и в речь» [1:536]. На уровне субъекта здесь происходит расщепление

«между образом ребенка, приближающегося к отцу с упреком во взоре, с одной стороны, – и той причиной, которая появление образа вызывает, провалом, его поглощающим, зовом, голосом ребенка, мольбой во взгляде – Папа, разве ты не видишь…, с другой» [4:79].

Два аппарата, слуха и зрения, не сводятся воедино, и расщепление между ними носит фундаментальный характер. И принципиально важным в этом сновидении оказывается как раз не призрачный образ (живого ребенка), а его потусторонний голос. Голос имеет отнюдь не только символическое измерение. Голос – причина явления образа, голос призывает, вызывает к жизни образ ребенка, и тот является, подходит к кровати спящего отца, берет его за руку. К фундаментальному расщеплению голоса и образа Лакан приходит через то расщепление, которое сохраняется после пробуждения, и проходит оно между возвращением к реальному, между

«картиной вернувшегося, наконец, с головы на ноги мира, заломленными в горе руками, какое несчастье, мол, как могло это произойти, какой ужас, какая глупость, как угораздило его в такой момент взять и уснуть, и заново сплетающимся сознанием, которое, зная, что переживает случившееся как кошмарный сон, тем не менее цепляется за себя, уверяя, что все это, мол, вижу я сам, и мне не приходится щипать себя, чтобы убедиться, что я не сплю» [4:78-9].

Это расщепление поддерживается расщеплением в сновидении на образ и голос. Именно в словах горящего ребенка обнаруживается измерение реального. Именно слова призывают то, что ими не является. Слова поджигают сонное царство.

«Все, одним словом, погружены в сон: если всё, что мы знаем, это что в сонном царстве этом слышен лишь голос, взывающий: папа, разве не видишь ты, я горю? Сама фраза эта подобна пылающей головне, что вспыхивает пожаром, где бы она ни упала, но что именно горит в данном случае, мы не видим, ибо ослепляющее нас пламя не дает разглядеть того, что пожаром охвачено Unterlegt, Untertragen, реальное» [4:67][1]

Фраза полыхает. Пожар охватывает подлежащее, подручное, реальное. Отец просыпается. Прикосновение рук прерывается. Встреча состоялась, но она оказалась пропущенной. Зияние. Отец избегает встречи и возвращается в бодрственную реальность, чтобы дальше спать уже в ней.

От влечения

Итак, пробуждает другая реальность, реальность реального. И реальность эта спрятана «за нехваткой того, что представление замещает, – это, говорит Фрейд, не что иное, как Trieb» [4:68], влечение. О какой нехватке здесь идет речь? О каком замещающем представлении? Почему оно есть не что иное, как влечение!

Начнем с другого вопроса: в чем заключается одно из принципиальных различий между желанием и влечением? В том, что влечение, как говорит Фрейд, – пограничное, разграничивающее – психическую реальность и телесность – понятие. В том, что влечение как таковое в психике не явлено. И все же влечение представлено в психической реальности, представлено опосредовано, через то, что Фрейд назвал в письме Флиссу Vorstellungsreprdsentanz. Лакан переводит это понятие как «то, что представление замещает», le tenant-lieu de la representation.

Интересно, что влечение, которому недостает представления, влечение, представленное опосредованно через «то, что представление замещает», – это влечение, которому еще только предстоит явиться, влечение грядущее, Trieb a venir. Вслед за этой мыслью, согласно которой влечение – то, что грядёт из будущего, того будущего, которое нам неведомо, если воспользоваться различением Деррида между future и avenir. В таком прибытии влечения заключена судьба.

После слов о грядущем влечении Лакан говорит, что «пробуждение несет в себе двойной смысл», «играет двойную роль», и тотчас указывает на то, где следует искать реальное:

 

«его надо искать по ту сторону сновидения, искать в том, что сновидение собой облекло, обернуло, укрыло, искать за той нехваткою представления, которую образы сновидения лишь замещают. Именно там лежит то реальное, что деятельностью нашей в первую очередь руководит, именно там нападает психоанализ на его след» [4:68].

Повторим еще раз вслед за Лаканом, «пожаром охвачено… реальное», оппозиция двух реальностей при этом снимается. Обе реальности сотканы из одной символической материи. То, что мы по привычке называем словом реальность, структурировано как фантазм, и в этом отношении она принципиально не отличается от сновидения. В то же время, сновидение в случае горящего ребенка не ограничено фантазмом. В том-то всё и дело, что сновидение – не только фантазм и тем более не только фантазм, исполняющий желание.

По ту сторону реальности, и не так уж важно, бодрственной или сновидческой, оказывается иная «реальность», та, которую Лакан называет реальным. Революционная реорганизация двух реальностей, сновидческой и бодрственной, приводит к их деконструкции, к их взаимопроникновению и к новому противопоставлению реальности и реального. Причем это противопоставление не являет собой бинарную оппозицию. Реальное не противоположно реальности, но является его диалектическим отходом, и возникают они совместно. Здесь нет первенства. Реальность и её субъект – по одну сторону, и сторона эта была названа Фрейдом психической реальностью. Через сновидение о горящем ребенке мы видим, как складывается новая конфигурация субъекта и мира.

Лакан возвращается к «горящему ребенку» в XVII семинаре. Указав на желание спать, он пишет:

«Фрейд делает любопытное замечание, что сновидение вызывает пробуждение как раз тогда, когда оно вот-вот готово выдать, наконец, истину, так что пробуждается человек лишь для того, чтобы благополучно спать дальше – спать в реальном, или, говоря точнее, в реальности» [5:69].

Итак, истина пробуждения от сна онейрореальности заключается в том, чтобы продолжать спать в бодрственной реальности. Однако Лакан подчеркивает, что психоанализ не свести к формуле «жизнь есть сон», психоанализ, вопреки существующему мнению, отнюдь не онейроцентричен. На что нацелен психоаналитический опыт, психоаналитический праксис? – На реальное, на истину желания как истину реального.

Литература:

Фрейд 3. (1900) Толкование сновидений. М.: «Фирма СТД», 2004.

Лакан Ж. (1957) «Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда» // Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда. М.: «Русское феноменологическое общество», «Логос». С. 54–87.

Lacan J. (1958/59) Livre VI. Désir et son interprétation. P.: Editions de La Martinière, 2013.

Лакан Ж. (1964) Четыре основные понятия психоанализа. Семинар. Книга XI. М.: Гнозис/Логос, 2004.

Лакан Ж. (1969–1970) Изнанка психоанализа. Семинары. Книга 17. М.: Гнозис/Логос, 2008.

Аристотель. Метафизика. Сочинения в четырех томах. Том 1. М.: «Мысль», 1976.

Дол ар М. Десять текстов. СПб.: Скифия-принт, 2017.

Žižek S. (2006) How to read Lacan. L.: Granta Books.

Nancy J.-L. (2007) Tombe de sommeil. P. Galilée.

Виктор Мазин

февраль-март, 2021

1Немногим ранее Лакан пишет эти два слова – Unterlegt и Untertragen – первое из которых переводится как «подлежащий», «пораженный», «проигравший», «уступивший», а вот второе в словарях не встречается, но уловить его смысл можно, исходя из приставки unter – под и глагола tragen – нести, переносить. Так что «пожаром охвачено», можно сказать, «подлежащее, поднесенное, реальное». Оба немецких слова записаны здесь с большой буквы – это существительные, на что указывает и артикль – l’Unterlegt, I’Untertragen. Это примечательно, поскольку немногим раньше Лакан говорит о реальности как «unterlegt, untertragen» [4:63]. Вот что важно: если в первом случае речь идет о реальности, réalité, то во втором – о реальном, reel. Как нам примирить эти разночтения? Словами Лакана о том, что в сновидении действует еще одна реальность, реальность, которая не совсем реальность, или даже совсем не реальность – реальное, и реальность эта расстилается здесь, в боли, la réalité est là, en souffrance. Кстати, оба немецких слова, к которым прибегает Лакан, в «Толковании сновидений» отсутствуют. В переводе XI семинара на немецкий язык два немецких слова, которые произносит Лакан, не отмечены, а изменены и благозвучно вплетены в перевод.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru