bannerbannerbanner
Гринвуд

Майкл Кристи
Гринвуд

Полная версия

Чивото што нимагло быть маё

Они встали утром, не сказав друг другу ни слова – еще не развеялся неприятный осадок от вчерашнего разговора, – выпили горячего черного чая и позавтракали овсяными хлопьями, которые для экономии времени Уиллоу замочила на ночь. Следующие пять часов, спускаясь с гор к Ванкуверу, они молча ехали в сизом тумане, окутывавшем дорогу.

В городе Уиллоу поставила машину в проезде за полицейским участком, где должен был отметиться Эверетт, задвинула шторки на окнах, надела парик с солнечными очками и в ожидании возвращения дяди одну за другой курила свои ментоловые сигареты. Когда он пришел, она отвезла его в расположенный на уровне моря аэропорт и припарковала микроавтобус в зоне разгрузки. Там она подождала, пока Эверетт соберет свои тюремные пожитки. Потом Уиллоу переставила микроавтобус на оживленную стоянку с множеством машин, некоторые из которых оказались черными седанами. Но разве в этом было что-то удивительное? От ядовитых выхлопов перехватывало дыхание. Когда у них над головами с жутким воем проносилось белое брюхо самолета, дядя каждый раз вздрагивал, как дикий олень.

– Ты уверен, что денег хватит? – спросила она, хоть ей было нечего ему дать. Но как раз такой вопрос подходил для налаживания отношений.

Он кивнул, снова отводя взгляд в сторону:

– С этим у меня все в порядке.

– Только не забудь вовремя вернуться, чтоб на следующей неделе отметиться в полиции. Я не собираюсь опять таскаться в Альберту, – сказала она с улыбкой, пытаясь хоть немного поднять обоим настроение, чтобы при расставании на душе так не скребли кошки.

Он снова кивнул:

– Не думаю, что это займет у меня много времени.

– Я тебя раньше не спрашивала – что там такого важного в Саскачеване?

– Там живет одна женщина, с которой я был знаком. То есть я хочу сказать, ну… – теперь он и вправду покраснел, – отчасти это связано с ней. Но у нее должна быть моя книжка. Я отдал ее этой женщине много лет назад на хранение.

– Так ты что, собираешься лететь в Саскачеван и даже готов вовремя не явиться в полицию, потому что дал ей на время какую-то книжку? Надо же, какая это должна быть женщина.

Эверетт в очередной раз кивнул:

– Такая она и есть. И книжка тоже важная, – добавил он. – Надеюсь, особенно интересна она будет тебе. Вообще-то, если смогу ее получить, мне бы хотелось отдать ее тебе. Как подарок на память.

– Некоторое время назад я потеряла вкус к книгам, – сказала Уиллоу. – Теперь лес и небеса меня учат всему, что мне нужно знать.

– У твоего отца всегда была масса книг, как со шрифтом Брайля, так и обычных. Я уверен, все они со временем перейдут к тебе.

– Ты имеешь в виду библиотеку Харриса Гринвуда – это хранилище допотопной мудрости, которая теперь никому не нужна? Нет, премного благодарна. Мне такое без надобности. Или ты намекаешь, что книжные полки существуют только для того, чтобы ненавязчиво показать гостям умственное превосходство хозяина?

– Представь себе, что я все-таки найду книжку, о которой тебе говорил. Как мне тогда с тобой связаться?

– Мне очень хотелось бы какое-то время быть недосягаемой, – ответила Уиллоу. – Я собираюсь пожить на острове Гринвуд, а там нет телефона, и почту туда не доставляют, связь можно поддерживать только по радио. Поэтому можешь послать книгу отцу. Я к нему заезжаю каждые лет десять. Там я ее и возьму.

Эверетт поднял голову, они взглянули друг на друга с таким выражением, какое бывает у людей перед расставанием. Теперь он не походил на себя вчерашнего, когда она увидела его при выходе из тюрьмы: дядя выглядел более усталым, каким-то надломленным. Ему сильно досталось, в глазах зияла опустошенность. Могла ли их многолетняя переписка сыграть здесь такую большую роль? Нечто подобное случилось с Мудрецом, который через несколько проведенных вместе месяцев внезапно проникся к ней чересчур сентиментальной любовью. Наверное, у дяди сдвиг по фазе случился, решила Уиллоу. Она сердечно пожала ему руку, а потом смотрела, как он уходил, исчезая в глубине здания аэропорта, – капелькой жизни человеческой в бурном море вселенского бытия. Он был создан из того же материала, что ее непостижимый отец.

Она с черепашьей скоростью вывела «вестфалию» обратно на шоссе и влилась в несущийся с ревом и грохотом полуденный поток машин, напоминавший ей крысиные бега. Она решила, что не станет больше волноваться, даже если ее снова будет преследовать черный седан. Проблем хватало и без него: кислотные дожди, безудержная инфляция, стреляющая в студентов полиция, тупой конформизм, угроза экономической катастрофы, перенаселенность, вытеснение людей на городские окраины, истребление целых видов живых существ, преступная вырубка лесов – миру недоставало лишь еще одного небольшого человеческого усилия по добыче ресурсов, чтобы окончательно все разрушить. Не говоря уже о таком обстоятельстве, как возможность начатого против нее полицейского расследования, когда в мире еще остается около трех миллиардов деревьев, требующих защиты. Эти пакеты с сахарным песком были только началом, и ей ни к чему иждивенец, который стал бы досадной помехой для ее усилий.

Она закурила очередную ментоловую сигарету и направилась в порт, где собиралась нанять баржу, чтобы уплыть на остров Гринвуд. Табачный дым разбередил память, она вспомнила о начале переписки с дядей, о первом послании из той пачки писем, которые хранила в коробке из-под обуви, засунутой куда-то в машине с другими ее детскими безделушками. Когда Уиллоу его написала, ей было шесть лет, и по детской наивности она спросила дядю, почему он не может приехать на празднование ее дня рождения и покататься на пони, которого арендовал отец, почему судьи и полиция не разрешают ему ее навестить.

Я взял чивото, – было написано в его малопонятном ответе.

Какой чивото? – спросила она в ответном письме.

Чивото што нимагло быть маё.

Конечно, он был к ней добр, ее странный осужденный дядя. Было время, когда его письма составляли для нее единственную возможность почувствовать, что к ней относятся как к ребенку. Но теперь, когда он вернулся в мир, она ощутила всю силу его загадочной привязанности и вымышленной близости, как ему казалось, разделяемой ею. Эта странность дополнялась непонятными книгами, которые он хотел ей подарить, и придуманными им без ее ведома прозвищами. Поэтому ей было по барабану, увидит она его когда-нибудь снова или не встретится с ним больше никогда. В конце концов, ей стало ясно, что таинственный дядя – это всего-навсего еще один Гринвуд, который хотел, чтобы она была такой, какой она на самом деле не являлась.

1934

Крик

В ту ночь до хижины Эверетта Гринвуда донесся громкий звук. Как будто кто-то о чем-то просил не смолкая, было невозможно не обращать на это внимания. Иногда по ночам, особенно когда шел дождь, он слышал пыхтенье паровозов, перевозивших уголь на баржи в порт неподалеку от Сент-Джона, или крики животных – при родах или перед смертью. Но этот звук, как ему показалось, был не от мира сего.

Он два раза собирался взять керосиновую лампу и идти на поиски источника этого звука – и будь что будет, – но, к счастью, где-то через час звук стих, и он снова заснул.

Незадолго до восхода солнца по талому весеннему снегу Эверетт отправился вставлять трубки для сбора кленового сиропа, испытывая облегчение от того, что назойливый звук стих. Если бы его попросили какие-нибудь представители власти – например, федеральные полицейские или судейские, – возможно, он смог бы тот звук опознать. Но другая, трусоватая часть его существа скорее заявила бы, что это просто два клена на ветру терлись друг о друга или рыжая лиса попала в один из его капканов, поставленных на зайца.

Вот-вот наступит апрель, кленовые леса еще стоят без листвы, там свежо от талой воды. Сок от самых их корней может начать течь в любой день, и Эверетт должен установить свои трубки, чтобы освободить деревья от сахара. Он знает, что хозяин этого леса один очень богатый человек. Этот человек редко сюда наведывается взглянуть на свою собственность, разве что изредка приедет поохотиться на тетерева и лисицу с гостями в роскошных охотничьих костюмах, трубящими в рога, с патронами в десять раз большего калибра, чем нужно для охоты на мелкую дичь. Так что скрывать Эверетту особенно нечего.

Он открыл для себя эти леса лет десять назад, когда в пьяном угаре свалился с поезда и здесь очухался. После войны – времени жизни, о котором ему хотелось бы забыть, – он несколько лет бродяжничал и ездил по железной дороге. В основном он зайцем таскался без цели, часто пьяный в дупель, крал мелочь у таких же бродяг, стучался в двери домов и просил еду, предлагая взамен нарубить дров. В те годы он иногда взбирался на высокие железнодорожные эстакады, пошатываясь на ветру, и собирался спрыгнуть вниз, представляя, какое облегчение снизошло на него, если бы его голова раскололась об острые скалы.

Спасением для него стало затерявшееся в лесу предприятие по сбору кленового сока. С тех пор как оно было создано, Эверетт капли в рот не брал. Наряду с резьбой по дереву и плотницким ремеслом он еще мальчиком научился надрезать деревья, сцеживать сок и выпаривать кленовый сироп. А во время войны он даже выточил несколько трубок из стреляных гильз пятидесятого калибра и вогнал их в черные клены, когда на Сомме ударили холода. Крестьяне жили в тех местах тысячи лет, но когда из деревьев потек густой, пахучий сок, глаза их округлились от удивления. Эверетт считал, что кленовый сироп – это один из немногих даров природы, истинная благодать, даруемая без расчета на воздаяние.

Он шел по оленьей тропе, бежавшей по краю поросшего лесом ущелья, ботинки хлюпали в лужах слякотной грязи. Эверетт дошел до первого сахарного клена, на серебристо-серой коре которого были видны отметины от зарубок прежних лет. Он достал сверло и проделал очередное отверстие с южной стороны. Кора быстро поддалась, сверло вошло в светлую древесину, отторгнутые частички которой ссыпались с желобков на резьбе. Он взял деревянную колотушку и забил в отверстие стальную трубку – если ее вставить слишком глубоко или недостаточно, сок может вообще не потечь. Какое-то время он любовался делом рук своих, потом повесил ведерко для сбора сока и пошел дальше.

 

Деревья всегда ему нравились больше, чем люди. Их особенности и склонности гораздо проще распознавались. И эти деревья были ему вполне понятны: тысяча акров плодородной почвы, поросшей лучшими сахарными кленами, порожденными землей, листья их походили на огромную ладонь с растопыренными пальцами, и все они сочились таким густым и сладким соком, что выпаривать его нужно было всего ничего. В этом году, когда сок перестанет течь, он разольет сироп по бутылкам и обменяет его в Сент-Джоне на овсяные хлопья, свиное сало, сахар, муку и немного денег. Вся работа займет не больше месяца. А остаток года он в праздности будет проводить время у ручья, теша себя обрывками мыслей, глядя, как растут травы и неспешно течет вода. Порой бывает, что взгрустнется от одиночества, зато это мирная жизнь, и после долгих лет трудов и борьбы, как ему казалось, этот созерцательный досуг был им вполне заслужен.

Он вставил трубочки для сока еще в десяток деревьев, потом разжег небольшой костер и разогрел завтрак – овсяные лепешки в прошлогоднем сиропе. Он вымыл посуду, перешел вброд ручей и вставил трубочки еще в пару десятков деревьев на восточном берегу. Эверетт уже почти закончил обход, когда на последнем клене заметил что-то необычное. Это было высокое, развесистое дерево, одно из лучших, много лет дававшее ему сок, настолько большое, что в него можно было вогнать целых четыре трубки. С гвоздя, вбитого в этот клен, свисало что-то, завернутое в парчовую ткань. Подойдя ближе, он обратил внимание на то, что сверток висел как-то странно, и отогнал грязную ворону, глазевшую на него с другой ветки того же дерева. Птица недовольно каркнула и перелетела на ветку повыше, не желая уступать больше необходимого. С близкого расстояния он заметил слабое шевеление ткани, должно быть, от легкого ветерка. И тут до слуха Эверетта донеслось тихое сопение.

«Оставь все как есть, – сказал ему внутренний голос. – Лес сам обо всем позаботится».

Скрепя сердце, он раздвинул парчу и сунул мозолистую руку внутрь. Там было что-то теплое, и оно дышало.

– Черт, – шепотом выругался он.

Харви Беннет Лоумекс

Утром большого дня Харви Лоумекс вез своего хозяина по заснеженным улицам Сент-Джона на восьмицилиндровом «Паккарде» последней модели. Все заднее сиденье было завалено подарками, поэтому мистеру Холту пришлось сесть спереди рядом с водителем. Ради сегодняшнего случая он выбрал костюм в тонкую полоску по самой последней моде – а не скромный твидовый, какие обычно носил, – и воткнул под ленту на тулье котелка перо, выдернутое у тетерева. Он когда-то его подстрелил в лесу, окружавшем усадьбу в его обширных владениях, как раз там, куда они направлялись. Несмотря на нарядный вид мистера Холта, Лоумекс, работавший на него уже двадцать лет, видел, что настроение у хозяина скверное: об этом свидетельствовало напряженное и сердитое выражение его глаз. Поэтому он языком не трепал и тихо себе курил свои сигареты «Парламент». Ехали они недолго, но спина уже начала его беспокоить – из-за распространявшегося онемения он постоянно раскачивался и ерзал всем телом, сидя за рулем.

– Как вы себя сегодня чувствуете, мистер Лоумекс? – спросил его мистер Холт, неотрывно глядя прямо перед собой. – Вам помогают медицинские сигары, которые изготовил мой доктор?

– Я их еще не пробовал, сэр, – ответил Лоумекс, вздрогнув от боли, причиненной новой чередой спазмов в области позвоночника. – Я знаю, что эти снадобья могут сделать с человеком, и не собираюсь идти путем моего батюшки.

– С вашей стороны это очень мужественно, – сказал мистер Холт. – Но переносить страдания нет никакой нужды.

Харви Лоумекс был как большой ребенок, огромный малыш, чем-то напоминавший детеныша мамонта. Как-то утром, когда ему было одиннадцать лет, он признался отцу, что каждый раз, когда встает с кровати, ему в спину как будто ударяет молния, болью отзываясь в руках и ногах. Отец отвел Харви к доктору, который постучал маленьким молоточком ему по локтям и коленкам, посветил в глаза фонариком и сказал, что, кроме необыкновенно большого роста, никаких физиологических отклонений, вызывающих неудобства, у мальчика нет.

– Удачно потраченные деньги, – с горечью произнес отец и, грубо схватив паренька за локоть, потащил его домой.

С годами, когда Харви вырос еще больше, пронзавшая его боль лишь усилилась. Вскоре она стала его терзать не только по утрам, но и средь бела дня. Боль доставляла ему мучения, которые невозможно описать. При этом с каждым днем она вгрызалась чуть глубже, и от этого с каждым днем он становился чуть злее. Он пробовал глушить ее всеми средствами: жаром и холодом, притирками и примочками. А когда понял, что ничего не помогает, смирился с тем фактом, что такое большое тело, как у него, просто не может существовать без приличной дозы страданий и что эта молния – просто дань, которую он должен платить за выживание.

Тем не менее, размер имел и определенные преимущества. При виде его огромных ручищ и громадного, нескладного тела ростом больше двух метров люди уступали ему дорогу, расходясь в стороны, как шлюпки перед грузовым кораблем. Поскольку у человека такого телосложения сравнительно немного возможностей получить работу, ему повезло, что последние двадцать лет он исправно служил лично мистеру Р. Дж. Холту, улаживая для него дела самого деликатного свойства. Если жилец в принадлежащем хозяину доме не платил за квартиру, или шахтер, работавший на его шахте, пытался прикарманить алмаз, или какая-то его девушка позволяла себе вольности, именно Лоумексу надлежало с этим разбираться. Осечек у него в этом ремесле пока не случалось.

– Мне всегда хотелось быть отцом, – задумчиво проговорил мистер Холт, когда они ехали уже где-то час и шоссе сменилось проселочной дорогой с покрытием из гравия. Извиваясь, она тянулась через густой лес, окружавший его усадьбу на пятьдесят акров во всех направлениях. – Но жене моей не дано справиться с этой задачей. Господи, сколько мы старались! Ваша-то, конечно, таким недугом не страдает, ведь так, мистер Лоумекс? Сколько их уже у вас? Шестеро?

– Семеро, сэр, – ответил Харви, прочистив горло. – Первый не был запланированным. А когда мы женились, хотели еще только двоих. Но оказалось, что у нас с Лаверн в департаменте чудес проблем нет. Если мы с ней одним мылом мылились, через девять месяцев нас ждала больница.

Холт улыбнулся редкой улыбкой из тех, что особенно нравились Лоумексу. Надо сказать, что разговоры о семерых детях всегда заставляли его вспоминать о глубокой дыре, которую те проделывали в бюджете. Она составила весьма значительную сумму ипотеки на его дом, включив в себя лишь недавно консолидированные долги. А деньги на беспроцентную ипотеку ему великодушно выделил хозяин.

– Может, вы что-нибудь мне посоветуете? – спросил мистер Холт. – Как один отец другому?

– Мне нечего вам посоветовать, – без всякого выражения ответил Лоумекс. – И не понадобится тратить чужие деньги.

– Хорошо сказано, с этим я согласен, – сказал мистер Холт, и его лицо приняло суровое и отстраненное выражение, как всегда, когда он заводил речь о своих делах. – Вскоре я, возможно, разделю с вами финансовые невзгоды, мистер Лоумекс, если этот кризис и дальше будет сказываться на работе моих компаний.

Лоумекс знал, что вероятность проблем у компаний его хозяина даже в эпоху кризиса крайне незначительна. Тот унаследовал свое огромное состояние от отца – Р. Дж. Холта-старшего, несмотря на наигранную озабоченность, при нем дело значительно разрослось, и теперь он владел половиной провинции Нью-Брансуик. Ему принадлежали уголь, сталь, нефть, обе газеты, банки, станции техобслуживания, торговые автоматы, продуктовые магазины и морские перевозки. Люди говорили, что нельзя выйти на воскресную прогулку без того, чтобы к ее концу волей-неволей не положить пятьдесят центов в карман Холта.

– А ребенок? – спросил мистер Холт. – Вы уверены, что он правильного телосложения?

– Да, сэр, – заверил его Лоумекс. – Мать все еще оправляется от некоторых осложнений. Но малышка совершенно здорова.

– Хорошо, очень хорошо. Девочка, мальчик – мне все равно. Мне нужно иметь кого-то, кому я смогу завещать все эти деньги, вы же понимаете? Если, конечно, мне удастся их сохранить.

– Конечно, сэр, вам удастся.

– А что там с матерью? – спросил мистер Холт после непродолжительного молчания, как будто о чем-то случайно вспомнил. – Вы сказали, она полностью оправилась?

Как и в большинстве случаев, связанных с амурными победами, одержанными мистером Холтом, Евфимия Бакстер начинала работу как его служащая. После того как он обратил на нее внимание, когда она убиралась в одном из его банков, он попросил Лоумекса устроить ее в квартиру, которую держал для такого рода ситуаций. На протяжении шести месяцев он регулярно ее посещал, пока его жена играла в бридж. Со временем пылкая страсть мистера Холта стала угасать, как это всегда в подобных случаях происходило, и он уже принялся посещать другую девушку, когда Евфимия заявила, что она беременна. Как ни странно, мистер Холт этому обрадовался сразу по двум причинам: в связи с перспективой получить наследника, а также потому, что эта беременность подтвердила его правоту в вопросе о том, что невозможность зачать ребенка объяснялась не его бесплодием, а проблемами его жены. Тут же он договорился с Евфимией о выплате ей определенной суммы денег за вынашивание ребенка, которого впоследствии усыновит чета Холтов. Чтобы не допустить скандала, мистер Холт предложил Евфимии оставаться в занимаемой ею квартире до родов. В связи с этим в период ее беременности задача доставки продуктов, книг из библиотеки и десятицентовых журналов, которые ей нравились, была возложена на Лоумекса. Три недели назад, незадолго до появления ребенка на свет, мистер Холт потребовал, чтобы Лоумекс перевез ее в уединенный сельский дом хозяина, где ей предстояло готовиться к родам.

– Она еще не совсем поправилась, – ответил Лоумекс. – У нее были кровотечение и спазмы, а еще высокое кровяное давление, но…

– О господи, Лоумекс, – прервал его мистер Холт, махнув рукой перед его лицом, как будто отгоняя воображаемый образ, – избавьте меня от этих кровавых подробностей.

– Последние две недели она отдыхает. К ней вернулось хорошее настроение. Доктор сказал, что пока она лежит в постели и никуда не ходит, с ней все будет хорошо.

– Хорошо, очень хорошо. Вы ведь проследите, чтобы она никуда не ходила, не правда ли, мистер Лоумекс?

– Конечно, сэр.

– А когда на следующей неделе миссис Холт вернется от матери из Коннектикута, – продолжал мистер Холт, – мы оформим документы на удочерение и перевезем ребенка к нам в Сент-Джон.

Лоумекс припарковал «паккард» на брусчатке около загородного дома, стоящего в живописной лесной местности в окружении деревьев, холмов и ручейков. Мистер Холт платил егерю за то, чтобы там в изобилии водились лисы и тетерева, на которых он с гостями приезжал поохотиться каждое лето.

Выходя из машины, Лоумекс от боли не смог сдержать стон – как будто несколько сильных электрических разрядов ударили ему в позвоночник и тут же разнесли боль по спине и ногам. Нагнувшись, чтобы взять с заднего сиденья подарки, он снова застонал.

– Повариха еще не встала, – сказал Лоумекс, глядя на темные окна первого этажа, когда они шли к дому.

– Мы не будем шуметь, – отозвался мистер Холт, часто моргая и помахивая букетом золотистых нарциссов. – Пойдем поприветствуем будущее, вы не против?

Он рывком распахнул дверь и размашистым шагом направился к спальне, расположенной в глубине дома. По пути мистер Холт снял шляпу и затянул галстук.

– Евфимия, дорогая, это Эр Джей, – мягко сказал он, прислонив ухо к деревянному полотну двери, по которой негромко постукивал массивным перстнем.

Молчание.

– Они с ребенком, должно быть, еще спят, сэр, – тихо сказал Лоумекс.

– Если мы туда одним глазком заглянем, вреда не будет, – ответил мистер Холт, осторожно нажав на дверную ручку. Дверь не поддалась. Он снова постучал.

После десятой попытки достучаться настроение мистера Холта резко ухудшилось, как у ребенка, который радостно вышел из дома прогуляться с новым воздушным шариком и сразу же отпустил веревочку.

– А где же ключ? – спросил он, разглядывая замок.

– Замки здесь старые, сэр, свой к каждой двери.

– О господи! – взревел мистер Холт. – Зачем мне такое чудовище, как вы? Уж точно не для разговоров, уверяю вас.

 

Лоумекс опустил подарки на пол и расправил плечи, примериваясь, как лучше ударить, чтобы вышибить дверь. Он отошел немного назад, неловко пробежал несколько шагов и ударил в дубовую панель, которая оказалась крепче, чем он рассчитывал, – но дверная рама со скрипом и скрежетом вывалилась из дверной коробки. Ввалившись за ней в комнату, Лоумекс испытал жуткое чувство, будто кто-то рвет его позвоночник на части, и почти потерял сознание. Его чуть не вырвало от ударившей в спину молнии, которая с треском дробила его позвонки и норовила садануть по мозгам. Он услышал, как мистер Холт сказал:

– Они сбежали.

Стоя на четвереньках, Лоумекс заставил себя собрать глаза в кучку. Кровать, на которой он в последний раз видел Евфимию, кормившую грудью ребенка, теперь была пуста. Выходившие на задний двор и дальше в лес французские двери рядом с ней были распахнуты настежь.

– После родов женщины могут вести себя необычно, сэр, – еле выдавил из себя Лоумекс, с огромным трудом пытаясь подняться с колен. – Они способны на странные вещи. Лаверн мерещились привидения. А Евфимия, думается, просто вышла в лес погулять.

– По снегу? С новорожденным? – взвизгнул Холт. – Это ведь не один из двух десятков ваших детенышей, мистер Лоумекс! Она украла мое единственное дитя!

Разъяренный мистер Холт потребовал немедленно организовать поиски, и Лоумекс поковылял к телефону.

В ожидании поискового отряда, который Лоумекс вызвал, заявив, что пропал один из гостей мистера Холта, сам он добрел, прихрамывая, до комнат прислуги, чтобы опросить повариху и горничную, которые не видели Евфимию со вчерашнего вечера. Незадолго до полудня прибыли слуги из особняка мистера Холта в Сент-Джоне и несколько особенно доверенных людей с его сталелитейного завода. Когда все члены группы были в сборе, егерь с отделанным серебром охотничьим рогом повел их в лес. Они разыскивали беглянку до самого вечера. К вящей досаде мистера Холта физическое состояние Лоумекса не позволило ему даже ненадолго принять участие в поисках. Когда стали спускаться сумерки, мистер Холт подошел к Лоумексу, стоявшему на террасе второго этажа, откуда открывался вид на лесные владения хозяина.

– Вы были у Евфимии вчера вечером, ведь так? – спросил мистер Холт.

– Да, сэр, – ответил Лоумекс. – Около семи. Проверял ее самочувствие.

– Она ничего не говорила о том, что хочет пересмотреть наше соглашение?

У Лоумекса сердце ушло в пятки и чуть не остановилось.

– Нет, сэр, ничего такого она не говорила, – с трудом произнес он. – А почему вы спрашиваете?

– Просто так, – ответил мистер Холт, кивнув головой. – Но вышло так, что мы очень умно придумали, как вы считаете? Я хочу сказать, что мы привезли ее сюда.

– Да, сэр, – подтвердил Лоумекс, чье сердце забилось с новой силой. Когда мистер Холт впервые потребовал, чтобы Евфимия рожала в этом доме, Харви смекнул, что хозяин принял такое решение не только потому, что место это было совсем на отшибе – мистер Холт подумал тогда, что если Евфимия пересмотрит их договоренность, ей некуда будет бежать.

– К тому же она слишком слаба, чтобы далеко уйти, сэр, – добавил Лоумекс. – Тем более с ребенком на руках. Я думаю, мы скоро ее найдем. С ней все будет в порядке.

– Я уверен в этом, уверен, – сказал мистер Холт. – А вам что-нибудь известно о ее книжке?

– О книжке, сэр?

– О том дневнике, в котором она всегда что-то писала, – пояснил он с явным раздражением. – Его нет в ее комнате – я сам там все обыскал. Вы видели его?

– Нет, сэр, – покачал головой Лоумекс. – Должно быть, она взяла его с собой.

При этих словах что-то в Холте изменилось: он нахмурил брови, взгляд стал беспокойным, как будто он читал какую-то жуткую надпись, искусно вырезанную на деревянных деталях террасы.

– Не уверен, что до вас дошел смысл случившегося, мистер Лоумекс, – произнес он нерешительно и натянуто. – Дело в том, что, оставляя записи в этой своей книжке, Евфимия могла описывать некоторые… действия. Действия интимного свойства, – если вы понимаете, что я имею в виду, – которые мы совершали – по собственному желанию, должен вам сказать. Но если этот дневник попадет в дурные руки, мне это может нанести большой вред.

Теперь Лоумекс стал припоминать синяки и кровоподтеки, время от времени появлявшиеся на телах девушек мистера Холта, включая Евфимию, особенно в первые дни, когда он испытывал к ним страстную влюбленность. Слабые следы их, скрытые манжетами платьев с длинными рукавами, ему не раз доводилось видеть у них на руках или на шее под отороченными мехом выдры воротниками пальто, которые хозяин им покупал. Но, поскольку ни одна девушка никогда ни на что не жаловалась, Лоумекс почитал за благо не задавать лишних вопросов.

– Мы найдем ее, сэр, – пообещал он хозяину. – И дневник ее найдем.

– Конечно, найдем, мистер Лоумекс, – мрачно проговорил мистер Холт, уставившись на быстро темневшие деревья, мимо которых с шумом пролетели три летучие мыши.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37 
Рейтинг@Mail.ru