– Ты позоришь своего отца, – не глядя на сына прошептала-прошипела королева, которая тоже уже устала держаться.
Теренор медленно повернул голову в сторону матери. В её словах он услышал не только раздражение и недовольство. В этом шепоте была вселенская усталость и недовольство то ли всей жизнью, то ли сложившейся ситуацией.
Звенящая тишина, которая наступила после слов королевы, была гуще мёда. Замолк и священнослужитель. Никто не решался сделать даже вдох. Единственным, кто не походил на статую, оставался Теренор.
– Я позорю его? – голос принца был тихим, но слова разлетелись по похоронному залу осколками разбитого хрусталя. – Нет, ваше величество. Позорил себя он сам.
По воздуху пронесся приглушенный вздох, и все присутствующие словно снова ожили. Толпа начала покачиваться, но пока движение было едва заметным.
– Он умер не потому, что был храбрым, а потому что был упрям, как осел. Потому что продолжал вести армию в бессмысленные бои и продолжал бессмысленную войну, хотя давно уже было ясно: победы не будет. И каждый раз он выбирал смерть и войну, а не переговоры и выживание хотя бы тех, кого еще можно спасти. Он не слушал никого – ни тебя, ни советников, ни даже богов, на которых вы так любезно ссылаетесь!
Королева не ответила, только плотнее сжала губы и сильнее прижала руки к груди.
– Завтра же я подпишу мир. Завтра же! – выкрикнул Теринор и готов был сорваться с места.
Гул прошелся по толпе, понеслись шепотки и пригвоздили принца к месту.
– Да как ты смеешь! – наконец-то выкрикнул кто-то из аристократов.
– Враг на границе, а ты… – подхватил другой.
– Позор своего отца!
Но выкрики перемежались с одобрением на лицах отдельных присутствующих. Особенно на лицах выходцев из простолюдин.
Теринор вскинул руки, разом прервав гул голосов.
– Я предпочитаю слухи и недовольство аристократии, чем крах моего государства. Я все сказал!
С этими словами принц двинулся к выходу.
– Ты оскверняешь память своего отца! – резко бросила в спину уходящего сына королева.