bannerbannerbanner
Заклинатель снега

Эрин Дум
Заклинатель снега

Полная версия

Глава 7
О чем не говорят глаза

Мои брови поползли вверх, глаза расширились. Он говорил обо мне? Я прижалась к стене, когда услышала голос Мейсона:

– Несмешно.

– А я и не шучу, – спокойно ответил Трэвис, почти мечтательно. – Она… ну не знаю, как сказать… она другая.

– Это точно. Она с Луны свалилась, – раздраженно сказал Мейсон.

Хотя он говорил с той же злостью, что и всегда, эти слова меня ранили. И я поняла то, что должна была знать с самого начала: он такой же, как все.

Я представила его ребенком с беззубой улыбкой и боксерскими перчатками на шее, указывающим на меня пальцем, как делали многие до него. От досады я сжала подол футболки, склонила голову, волосы упали мне на лицо.

– Ой, да ладно, – примирительно сказал Трэвис, – ты же понимаешь, о чем я говорю. Она очень необычная! Независимая, сама по себе, как будто не хочет, чтобы к ней приближались. Лично мне это чертовски нравится. Девчонкам лишь бы о чем-нибудь потрепаться, а она… почти никогда не разговаривает. Больше наблюдает, чем говорит.

Я заправила прядь за ухо и посмотрела на приоткрытую дверь, через которую все это слышала.

– Вот так, – продолжал Трэвис, – теперь я понимаю, почему ты никогда мне о ней не рассказывал: она чертовски милая.

Я нахмурилась. Мне показалось, или сейчас Трэвис был действительно… серьезным?

– Дружище, – начал Мейсон, – я не хотел тебе говорить, но у тебя явно не все в порядке с головой.

Трэвис молчал. Я представила, как он смутился, и тут же услышала, как он пробормотал:

– Это почему?

– С каких пор тебя интересуют такие девчонки? Если ты не заметил, она не обращает на тебя внимания.

Судя по голосу, Трэвис удивился.

– Вы с ней, случайно, не поссорились? – спросил он, и я подумала, что Мейсон никогда не говорил ему, что на самом деле обо мне думает.

– Да какая разница! – раздраженно ответил Мейсон. – Но то, что ты запал на такую, просто треш.

Его слова застряли во мне, как наконечник стрелы. Непонятно почему, собственно. Ведь я всего-навсего получила ясное подтверждение того, что Мейсон не притворялся – он действительно меня ненавидел.

Сглотнув горечь, я опустила голову. Отлично. В знании – сила.

– Окей, ладно, не хочешь говорить… – пробормотал погрустневший Трэвис, – но тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?

– Нет, – сказал Мейсон, – она постоянно ест мясо и рыбу, разбрасывает повсюду свои вещи. Пьет молоко литрами и, кажется, отрицает все неканадское. Не говоря уже о том, что она фетишистка, повернутая на лосях.

Что? Я не повернута на лосях! У меня есть только игрушечный лось и кепка, и если сейчас на мне футболка с лосем, то это чистое совпадение. Мне просто нравилось это животное, и все, никакого фанатизма!

– К тому же с тех пор как она здесь поселилась, в доме все время пахнет сосной. Меня мутит от этого запаха, как будто в гребаном лесу живу. А еще отцу вздумалось поручить ей покрасить комнату, я даже не представляю, что она намалюет на стенах.

Его монолог звучал как вспышка гнева, как будто Мейсон впервые получил возможность выговориться.

Трэвис тихо вздохнул.

– Да, она странная, не спорю, выделяется из толпы. У нее бледная кожа, она носит одежду на три размера больше. Но… я не знаю… во всем этом есть что-то чувственное. Ее пристальный взгляд меня заводит, сразу хочется… О господи! А еще у нее кукольные губки, готовые для поцелуя.

Я поморщилась, оглядываясь через плечо. Что он такое говорит? Я пощупала свои губы и тут поняла, что на террасе повисла тишина.

Мейсон молчал, он ничего не ответил на чепуху, которую только что выдал Трэвис. Наверняка он сейчас смотрел на своего приятеля с презрительной ухмылкой.

– Ладно, больше ничего не скажу, – сказал Трэвис через некоторое время. – Я не хотел тебя бесить. Но я все-таки не понимаю: ты не хочешь замечать или правда не видишь, как парни на нее смотрят? Например, вчера на вечеринке я еле спас ее от Нейта, и он был не единственный, кто спрашивал меня, как ее зовут.

– Нейт был в стельку, – заметил Мейсон, – и потом он пошел трахаться с первогодкой.

– Мы все набрались, но это ничего не меняет! – голос Трэвиса звучал рассерженно. – Черт, все понятно, она твоя кузина и к ней не подходи, но, Мейсон, ты ее видел?

Я стояла у стены и смотрела прямо перед собой. В повисшем молчании я угадывала презрение Мейсона ко мне. Ясно одно: что бы я ни делала, как бы себя ни вела, ничего не изменится. Я всегда буду натыкаться на презрительный колкий взгляд, говорящий: «Тебе здесь не место».

– Да. Я… ее видел.

Я заперлась в комнате и даже не вышла поужинать. Я пряталась в своем одиночестве, и мне на мгновение показалось, что я вернулась в то время, когда пряталась от недобрых людских слов в глубине леса. Оказывается, со времен моего детства ничего не изменилось.

Когда посреди ночи я спустилась на кухню чего-нибудь перекусить, в голове все еще звучали слова Мейсона. Слабое мерцание прорезало полумрак – в центре совершенно чистого стола лежал мой мобильный телефон.

«Но то, что ты запал на такую, просто треш».

– Айви?

Я вскинула голову и часто заморгала. Профессор Брингли смотрел на меня, нахмурившись.

– Что ты рисуешь? Это не та тема, которую я тебе дал.

Я посмотрела на манекен, положив дощечку с темперой на колени.

– Я умею рисовать человеческое тело, – пробормотала я, спрашивая себя, сильно ли я провинилась перед преподавателем, если рисую что-то совершенно другое.

– Я в этом не сомневаюсь, – начал он, с некоторым изумлением глядя на мой ватман, где было полно сердец, но не пухлых и округлых, какие рисуют на открытках, а настоящих сердец – с клапанами, предсердиями и желудочками. –  Но мне хочется посмотреть, как ты рисуешь человеческое тело. Приступай, – подбодрил меня он, садясь на соседний табурет, возле которого на мольберте стоял большой блок бумаги.

Профессор Брингли открыл передо мной чистый лист.

Я взяла карандаш и неуверенно подошла к мольберту, затем начала рисовать эскиз.

– Захват карандаша, – тут же остановил он меня, – неправильный.

Я повернулась к нему, моя рука застыла в воздухе.

– Да?

– Вот так и появляются мозоли, – спокойно объяснил он, взяв меня за запястье. – Ты слишком сильно нажимаешь на средний палец. Делая набросок, не следует так держать карандаш. Прежде всего нужно учиться двигать рукой на большие расстояния. Видишь, ей не хватает размашистости? – Он повел моей рукой, показывая, до какого места на листе она могла бы дотянуться. – Не стоит делать упор на средний палец и на запястье.

Брингли забрал у меня карандаш и зажал его в пальцах.

– Попробуй захватить таким образом, подальше от кончика, – сказал он и вернул карандаш.

– Плохо получается, – пробормотала я, оставляя на бумаге неровные линии.

– Рука должна привыкнуть. Для прорисовки деталей или небольших набросков так держать карандаш можно. Но с большими рисунками тебе будет трудновато. Подожди-ка… – Он подошел к своему столу и взял металлическую коробочку. – Попробуй каким-нибудь из этих.

Я выбрала черный мелок, примерилась кончиком к бумаге и начала рисовать.

– Ну вот! – сказал Брингли, подойдя чуть позже и наклоняясь к мольберту. – Линия ложится намного легче. Замечаешь, как ты держишь пастель? Точно так же надо держать карандаш. Постепенно ты привыкнешь и увидишь, что работа пойдет гораздо быстрее.

Я взглянула на него с сомнением, и он широко улыбнулся.

Брингли не был похож на преподавателя. Он больше походил на молодого холостяка, мечту матерей-одиночек, или на какого-нибудь ведущего телемагазина, объявляющего скидки, которые нельзя упустить. Он как будто разыгрывал перед нами роль преподавателя, а внутри ощущал себя кем-то другим… Может, художником? Так мне казалось.

– Я вижу в тебе будущего пейзажиста. – Брингли с любопытством смотрел на мой рисунок. – О чем ты думала?

Я посмотрела на все эти сердца с клапанами. Сердца из плоти, сердца, которые бьются, чувствуют, сердца безо льда.

– Ни о чем, – пробормотала я.

Когда в конце урока я собрала рюкзак и вышла из класса, Брингли окликнул меня и напомнил о необходимости практиковаться с карандашом.

В корпусе «В» велись факультативные курсы и дневные кружки, поэтому в коридорах было тихо и спокойно – к моей радости.

А снаружи меня опять ждал хаос: хождение школьников туда-сюда, кто-то сбивался в группки, чтобы поболтать, кто-то раздавал рекламные листовки.

Я почти добралась до ворот, когда передо мной возникла девушка.

– Привет-привет! – проверещала она. – Ты не спешишь? Могу украсть у тебя пять минут?

Я даже не успела рта открыть, а она уже сунула мне под нос флаер.

– Почему бы тебе не раскрыть твои актерские способности? – спросила она, как будто произносила рекламный слоган. – Запишись в театральный кружок!

Я тупо смотрела на листочек. Она шутит? Актерские способности? У меня?! Она мое лицо видела?

– Меня не интересуют кружки, – в конце концов буркнула я, обогнула ее и пошла своей дорогой.

Однако девушка снова преградила мне путь.

– Сначала все так говорят, потому что не знают, как это интересно!

Она посмотрела на меня сияющими глазами и попыталась схватить за руку, но я не далась.

– Театральное искусство проникает внутрь тебя! Становится частью тебя!

– «Быть или не быть?» – пропел мне в ухо кто-то с другого бока.

Я вознамерилась вырваться из ловушки, но, сама не зная как, оказалась у столика, на котором лежал листок с именами записавшихся в кружок.

– Представь, – пробормотал парень, приобнимая меня за плечи, – только ты, сцена и прожекторы – и ничего больше!

Свободной рукой он нарисовал в воздухе полукруг, а меня в этот момент волновала вторая его рука, лежащая у меня на плече.

 

– А, ну и еще слава, конечно! – добавил парень.

– И зрители, – процедила я сквозь зубы, стряхивая его руку с плеча.

Парень засмеялся и снова обнял меня.

– Ну это само собой, куда без них. Разве я тебя еще не убедил?

– Нет.

– Тогда тебе стоит прийти и увидеть все своими глазами. Приводить в кружок посторонних запрещено правилами, но знаешь… я могу сделать исключение. Держу пари, когда ты увидишь, как мы репетируем…

– Прошу прощения, – прервал его голос, – но нам надо идти.

Я оглянулась. В шаге от нас с растрепанными волосами залитый солнцем стоял Мейсон и строго смотрел на парня. В руке он держал ключи от машины, вокруг губ сложились хмурые складки.

Я часто заморгала, глядя на него, и только потом поняла, что на моих плечах больше нет чужой руки. Парень из театрального кружка исчез. Оглянувшись, я увидела его за столиком в надвинутой на лоб кепке, сосредоточенно перебирающего флаеры.

– Пошли, – приказным тоном сказал Мейсон, потянув меня за лямку рюкзака.

У ворот стоял его темно-серый «Форд Мустанг». Что ни говори, а машина у него была красивая, современная, с плавными линиями. После уроков возле нее обычно кучковались его друзья-приятели, а сам Мейсон чуть ли не лежал на капоте с довольной улыбочкой. Нахальный тип.

– Тормозни на секунду, – процедила я, упершись пятками в землю, – я с тобой не пойду.

Он думал, что может прийти и забрать меня, как посылку? Этот момент меня сильно беспокоил.

– Эй! – запротестовала я и дернула на себя рюкзак.

Мейсон остановился и раздраженно посмотрел на меня.

– Слушай, не устраивай цирк, – сказал он с неприязнью, которая меня до смерти раздражала.

– Я не подчиняюсь твоим приказам!

Я угрюмо смотрела на него из-под бровей, и на мгновение мне вспомнились слова Трэвиса. Не об этом ли моем пронзительном, жгучем взгляде он вчера говорил?

Мейсон шагнул ко мне и встал очень близко, высокий и властный.

От напряжения у меня в животе будто сжалась пружина. Я задрала голову и напряглась еще сильнее, когда он наклонил ко мне свое лицо, сократив расстояние между нами до минимума. Я собралась отступить на шаг, но он удержал меня, выражение его лица было угрожающим, кошачьи глаза светились янтарным блеском.

– Садись в машину. Отец вернулся, и я не собираюсь из-за тебя опаздывать на обед. Ясно?

В солнечном свете его радужки казались черными, как уголь, но с близкого расстояния я успела заметить, как блестели в них крапинки.

– Двигайся давай!

Раздраженный до предела, Мейсон зашагал к машине. Я наблюдала за ним, прищурившись.

Стоя у машины, он так грозно посмотрел на меня, что я сдалась и медленно побрела к двери с пассажирской стороны.

– Ты мог бы сразу сказать, что все из-за Джона, – с упреком бросила я, с силой дернув за ручку.

Бросив в ноги рюкзак, я залезла в его дурацкий «Мустанг». И отвернулась, когда он сел рядом и завел машину.

«Это невыносимо», – повторяла я про себя, прежде чем поняла, что жжение в груди возникло не только от обиды на Мейсона, но отчего-то еще.

Почему Джон мне не написал, не сообщил и мне тоже? Всего-то и стоило написать: «Я дома». Я узнала об этом от его отвратительного сыночка, в очередной раз испытав унижение. Хотя нет, все-таки я злилась на Мейсона, а не на Джона. Я всегда злилась на Мейсона.

Волевой подбородок, прямая линия носа, надменный профиль – я косилась на него время от времени, не понимая, почему мой гнев только усиливается.

«Но то, что ты запал на такую, просто треш»… Я ненавидела эту фразу еще и потому, что не могла выбросить ее из головы. Хотя какое мне дело, что обо мне думает Мейсон?

Я родилась среди гор, как один из тех лишайников, которые раскалывают камни, чтобы расти на мерзлой земле. Моя кожа стала твердой, как слоновая кость. Мой характер – броня против издевок мира. Меня уже давно перестало волновать мнение окружающих на мой счет. Мейсон лишь один из многих.

Всю дорогу я хранила упорное молчание. Через некоторое время Мейсон остановил машину возле ресторана. Я отстегнула ремень безопасности и вышла, не дожидаясь его.

Подошла к входу и открыла стеклянную дверь, когда над моей головой протянулась его рука, чтобы ее придержать. На мгновение мне показалось, что я чувствую у себя на шее его взгляд. Нервным жестом я сняла кепку.

Мы вошли, тут же показался официант.

– Добрый день! Столик на двоих?

– У нас бронь на имя Крейна, – ответил Мейсон.

Улыбка официанта стала шире.

– Замечательно. Я провожу вас к столику.

Просиявший Джон встал, когда мы подошли. Он был в безукоризненном деловом костюме – видимо, не успел заехать домой переодеться.

– Ну наконец-то! – начал он. – Вы заблудились по дороге, что ли?

– Не-а, – сказал Мейсон, садясь напротив, и Джон похлопал его по плечу.

– Я тебе звонил, – сказал он мне, когда я тоже села, – но твой мобильник был выключен. Ты мою эсэмэску прочитала?

Я ошеломленно посмотрела на Джона, потом наклонилась, чтобы достать из рюкзака телефон, и только тогда… Как я могла пропустить его сообщение?

– Нет… – пробормотала я. – Не… заметила.

Джон улыбнулся.

– Ну и ладно. Главное, мы опять все вместе. Как у вас дела? Поездка была ужасной. Самолет задержали на два часа, потому что пилот застрял в пробке.

Бодрым голосом Джон начал рассказывать нам о сделке, и Мейсон, сидевший рядом со мной, слушал его очень внимательно, можно сказать, был сосредоточен только на нем. Он кивал, то и дело потягивая воду из стакана.

Мой взгляд упал на белую скатерть, и на мгновение я отвлеклась от разговора, вспомнив, что в последний раз была в ресторане с сопровождающей женщиной из соцслужбы.

Я не сразу поняла, что прикасаюсь к чему-то теплому. Повернула голову и увидела руку Мейсона рядом со своими бледными пальцами. Он перестал слушать Джона и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо оказалось так близко к моему, что я услышала, как он дышит, почувствовала, как его взгляд проникает в меня, изучает меня, жжет мне сердце… Я резко убрала руку.

Дыхание сделалось очень горячим, я спрятала руки под стол, как будто чувствовала вину за это прикосновение. Но оно было случайным, совершенно случайным…

Стул рядом заскрежетал об пол, и Джон озадаченно поднял глаза от тарелки.

– Я в туалет, – услышала я голос Мейсона.

Непонятно почему, я словно окаменела. Только когда он был достаточно далеко, я увидела, как, пройдя меж столиками, он заворачивает за угол и его рука медленно сжимается в кулак.

«Да. Я… ее видел».

Что он хотел этим сказать?

Глава 8
Под кожей

Луна влияет на океан, заставляя его совершать непредсказуемые вещи. Говорят, все дело в притяжении, в неудержимом, глубоком магнетизме – так рождаются приливы и отливы. Океан тверд и независим, но он не может устоять перед этим призывом, который сильнее самой природы. Есть правила, из которых нет исключений.

С возвращением Джона жизнь вошла в привычную колею. Мы с Мейсоном вернулись в наши диаметрально противоположные миры: он в свой, наполненный шумом и тусовками, я – в пространство тишины.

Мой крестный был единственной точкой соприкосновения, связующим звеном между нами: без Джона наши вселенные вряд ли когда-нибудь сблизились бы.

Мейсон редко бывал дома, да и в школе мы не сталкивались. На переменках я видела его всякий раз в компании друзей, окутанного облаком улыбок, и его глаза никогда не встречались с моими.

В такие моменты я издали наблюдала за ним, обласканным яркими лучами калифорнийского солнца и веселого дружеского смеха, и временами у меня действительно возникало ощущение, что Мейсон живет где-то далеко-далеко, на другой планете. Иногда я даже задавалась вопросом, видит ли он меня вообще.

Теперь я не пропускала ни одного урока рисования. Странно, но, пожалуй, часы занятий у Брингли были единственным временем в моей убогой школьной жизни, когда не хотелось поскорее уйти домой.

– Вижу, ты действительно следуешь моим советам, – сказал он мне однажды.

Я не обернулась и продолжала водить карандашом по бумаге, время от времени поглядывая на манекен.

– Даже не верится, что тебе удалось так быстро овладеть техникой. А если так, то я должен задать тебе вопрос. – Брингли улыбнулся, как мультяшный бобр: – Я был прав или нет?

Я глянула на него искоса, сделав вид, что слишком сосредоточена на рисунке, чтобы отвечать. Тогда он наклонил голову и посмотрел мне в глаза.

– Руке стало намного легче, чем раньше, правда?

– Мне кажется, я все равно не очень правильно все делаю, – пробормотала я, но он скривил губы и приподнял бровь.

– Не думаю. Я бы сказал, ты овладела базовой техникой. – Он взглянул на мой рисунок, а затем сказал: – Пойдем-ка!

Я отложила карандаш и провела руками по штанам, прежде чем отправиться следом за Брингли.

Он остановился у стола в центре аудитории. Положил руку на стопку рекламных листовок и посмотрел на меня.

– Помнишь? – Он кивнул на стену. – Ты помогла мне его повесить, когда в первый раз сюда пришла.

Я посмотрела на постер с рекламой ярмарки-выставки: стенды, посетители, авторы возле своих работ.

– Наша школа уже пять лет принимает участие в этом мероприятии. В художественной ярмарке участвуют многие школы. Событие довольно знаменательное, приходит немало посетителей. – Брингли похлопал по стопке флаеров. – Каждую представленную работу рассматривает жюри. Они оценивают холсты по разным параметрам, но, скорее всего, победителя выбирают, руководствуясь личным вкусом. В общем, практика показывает, что побеждает самое красивое полотно… И знаешь, кому идут собранные за билеты и картины деньги? Мне!

Я посмотрела на него, вытаращив глаза.

– Шутка! Их жертвуют на доброе дело, отдают разным благотворительным организациям. Но это еще не все! Победитель, конечно, молодец, но ко всему прочему он создает хороший имидж своей школе, укрепляет ее репутацию как образовательного учреждения, которое помогает ученикам раскрывать творческий потенциал. Вот так вот.

Я слушала, спрашивая глазами, к чему он мне все это рассказывает. Брингли улыбнулся и произнес:

– Думаю, тебе стоит в этом поучаствовать.

– Что?!

– Знаю-знаю, ты у нас в кружке недавно. И понимаю, что, возможно, эта идея тебя пугает, но, поверь мне, ты справишься. Выбор темы за тобой, нет ограничений, полная свобода самовыражения. Можешь нарисовать, что захочешь.

Я спокойно подождала, пока Брингли закончит говорить, а потом ровным голосом произнесла:

– Нет, спасибо.

Он часто заморгал.

– Прости, что?

– Нет, спасибо, – повторила я бесцветным голосом, – я отказываюсь.

Наотрез! Ибо как я, только что научившаяся держать в руке карандаш, могла принимать участие в таком важном событии? Стоять там, рядом со своей несчастной картиной, пока на нее и на меня будут глазеть сотни проходящих мимо людей?

Ни за что!

Брингли смотрел на меня растерянно.

– Айви, ты не можешь отказаться. Это не предложение. Ты член кружка, а наш кружок участвует в проекте.

Я оглянулась на класс. Все разворачивали ватманы, холсты, ставили поудобнее мольберты, и теперь я поняла – зачем. Брингли, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что вздохнул и склонил набок голову.

– Пойдем-ка со мной!

Я обнаружила у себя в руках пачку флаеров.

– Ребята, продолжайте. Мы скоро вернемся!

Я пребывала в некотором шоке.

Брингли таскал меня по школе, и мы развешивали листовки на всех вертикальных поверхностях: шкафчиках, досках объявлений, стеклянных дверях, даже в столовой.

Еще мы зашли в канцелярию, и не знаю, что раздражало меня больше – приклеивание флаера, мучения со скотчем или картина того, как секретарша флиртует с Брингли. Когда мы наконец вышли оттуда, на его рубашке висел синий стикер с номером телефона.

– Ах, страсть к искусству… – смущенно пробормотал он, отрывая записку.

Мы продолжили поход по школе. Я подозревала, что таким образом он пытался вовлечь меня в проект. Или хотел взять меня измором, чтобы я согласилась.

– Положи несколько туда.

Я неохотно послушалась.

– Знаешь, наша школа никогда не побеждала, – заметил он небрежно. – Ни одного раза. – Брингли пристально посмотрел на меня, прикрепляя к стене листовку. – Тебе не нравится, когда другие видят что-то принадлежащее только тебе, верно?

Я уставилась на листок на стене. И не ответила. Но правда в том, что да, мне не нравилось, когда люди смотрели на мои рисунки. Бумага, карандаши и краски были моими инструментами для самовыражения, рисование давало мне возможность много чего почувствовать.

В моих лесах, нарисованных пастелью, в пейзажах, говорящих о доме, было много личного. Показать их другим – все равно что позволить кому-то заглянуть внутрь меня через увеличительное стекло.

 

Зачем выставлять свой личный мир на жестокий суд окружающих?

– Неважно, что видят в твоих работах другие, важно, что́ ты хочешь им показать. Каждому есть что сказать, Айви, и я почти уверен, что и тебе тоже.

Он посмотрел на меня, и на этот раз я встретилась с ним взглядом.

– Расскажи своей работой о чем-то важном для тебя. О том, что заставляет твое сердце трепетать. Что для тебя самое прекрасное в мире. Вырази на бумаге то, что тебя вдохновляет, пусть все это увидят. Покажи зрителю, сколько красоты ты находишь там, где другие ничего не видят.

Послышался скрип, приоткрылась дверь кабинета, и в щели показалась голова незнакомого мне преподавателя.

– Брингли, – сказал он недовольным тоном, – могу ли я спросить, что вы делаете?

– О, Патрик, – улыбнулся Брингли, шутливо размахивая скотчем, – прошу прощения, мы расклеиваем выставочную рекламу. Будем вести себя тише.

– Вы мешаете моему классу, – сообщил нам учитель.

В дверном проеме за его спиной частично был виден кабинет. На каждой парте стоял включенный компьютер, ученики сидели за ним по двое. Кто-то в эту минуту болтал с соседом, кто-то, воспользовавшись ситуацией, смотрел сайты, вряд ли относящиеся к теме урока.

Мой взгляд упал в центр класса. Мейсон болтал с ребятами, сидевшими сзади, и улыбался. Трэвис рядом с ним с заговорщическим видом уткнулся в компьютер. Я впервые видела Мейсона во время урока. Непонятно почему, но мне казалось, что я подсматриваю за ним. Он казался таким… живым, непосредственным. Наверное, сейчас, в окружении одноклассников, он был самим собой. М-да, порой мне трудно обрисовать контуры его неоднозначной личности.

Мейсон рассмеялся, грудь заходила ходуном, и я засмотрелась на него, забыв про учителей. Он обладал особой харизмой, какой ни у кого не было. У него была способность очаровать любого, кто оказывался рядом с ним, заворожить взглядом, улыбкой, даже движением руки или походкой.

Мейсон, кажется, не осознавал силу своего обаяния. Излучая яркий свет, он не подозревал, что был словно солнце, а все остальное вращалось вокруг него и горело в сиянии его света…

Какой-то парень за соседней партой сказал, указывая на меня пальцем:

– Эй, Мейсон, это не твоя сестра там стоит?

Я отвернулась, прежде чем он оглянулся.

– Я веду урок и был бы признателен за тишину в коридоре, – говорил Фицджеральд, учитель информатики.

– Ваше требование абсолютно справедливо, – согласился Брингли, а затем добродушно кивнул на меня. – Это все она. Я попросил, чтобы она не шумела, но я для нее не авторитет.

Я бросила на Брингли недоуменный взгляд. Он покачал головой, как будто я была щенком, который только что помочился на ковер.

– Не думаю, чтобы я когда-нибудь видел ее здесь, – процедил сквозь зубы Фицджеральд, глядя на меня.

– Она новенькая, пришла к нам несколько недель назад.

Мне захотелось вернуться туда, откуда я пришла, прямо сейчас.

Я взглянула на класс. Мейсон, чуть склонив голову, теперь смотрел на меня. И он был не единственный, некоторые перешептывались, Трэвис извернулся, чтобы лучше меня видеть.

– Что ж, тогда давай вернемся к работе. – Брингли положил руку мне на плечо. – Извините, что помешали. Пойдем дальше, Нолтон!

И тут я ощутила, как воздух вокруг нас словно бы завибрировал.

Фицджеральд нахмурился и посмотрел на меня сверху вниз.

– Нолтон?.. – пробормотал он.

Возникло странное ощущение, будто мне в грудь вбили железный штырь. Тело напряглось.

– Да, Айви Нолтон, – услышала я бодрый ответ Брингли, как будто он с гордостью представлял свою дочь.

Но Фицджеральд не улыбнулся, а продолжал смотреть на меня так, будто глазами разбирал меня на части.

Его пытливый взгляд был мне неприятен – захотелось поскорее уйти, скрыться, исчезнуть.

Я снова посмотрела на класс. Мейсон смотрел на нас так внимательно, что ощущение холода у меня в груди только усилилось.

– Откуда, она сказала, к нам приехала? – услышала я вопрос Фицджеральда и посмотрела на него.

Мысленно я тут же встала в оборону, опустила забрало, что наверняка отразилось на моем лице, ставшем каменным и непроницаемым. И из этой своей крепости я глухо ответила:

– Я этого не говорила.

Брингли, казалось, удивился моей реакции. Он нервно поморгал и, слегка сбитый с толку, посмотрел сначала на меня, потом на коллегу.

– Ладно, Патрик, не будем отвлекать тебя от важного урока, мы и так уже отняли много времени.

Фицджеральд наконец отвернулся от меня и нахмурился.

– Да… действительно, – задумчиво сказал он. – Урок… конечно.

– Тогда всего доброго! Пойдем, Айви.

Я охотно последовала за Брингли.

Пока я удалялась по коридору и дверь в компьютерный класс закрывалась, я чувствовала у себя на спине жгучий взгляд. И он принадлежал не Фицджеральду.

Когда через несколько минут урок рисования закончился, я все еще поеживалась. Имя Роберта Нолтона пребывало в забвении уже семнадцать лет, с тех пор как он уехал из страны. Семнадцать лет совершенно новой жизни, время, за которое мир сто раз успел забыть о нем. Однако достаточно было вскользь произнести фамилию отца, чтобы Фицджеральд сразу вспомнил о нем. Как это так?

«Проклятие!» – думала я, шагая по коридору к выходу.

Я подняла голову и увидела паренька у двери, который, обвешанный сумками, держал большой штатив в руках и пытался локтем зацепить дверную ручку, чтобы закрыть кабинет.

Я подошла и помогла ему.

– Ой, спасибо тебе, а то эта бандура…

Он привалил штатив к стене и устало приложил руку ко лбу. Кого-то он мне напоминал…

– Эй, а я тебя знаю! Ты Айви, да? – сказал паренек.

Я вспомнила его: это он в нашей гостиной кружил Карли в воздухе.

– Томми, – пробормотала я.

– Томас, если полностью, но меня так никто не зовет.

Он был очень худой, с узкими плечами и мальчишеским лицом; его беспорядочные, как листья салата, темные пряди то и дело падали на глаза.

– Занимаешься фотографией?

– Ага, – ответил он, когда мы вместе пошли по коридору, – но последнее время что-то тяжеловато стало – в прямом смысле слова. Мистер Фицджеральд не разрешает нам оставлять вещи в кладовке в компьютерном классе, поэтому приходится уносить все домой. Не понимаю, жалко ему, что ли? Кладовкой все равно никто не пользуется!

Я открыла дверь в главное здание и пропустила Томми вперед.

– А что ты делаешь в корпусе «В»?

– Рисую, – ответила я.

– Тогда мы еще встретимся. У нас занятия совпадают…

Смеясь и болтая, мимо нас к выходу из здания толпами шли старшеклассники. Уроки на сегодня закончились.

– Кстати, еще раз извини за тот вечер, когда мы с Карли на тебя свалились.

– Пустяки.

– Она искала тебя сегодня утром. Я имею в виду Карли. Хотела узнать, не испортила ли твою футболку. Я сказал ей, что от пива ничего с футболкой не случится, но она мне не верит.

Карли точно могла не переживать по этому поводу, если учесть, что потом стало с моей футболкой, пока я полночи таскала на себе Мейсона.

Я остановилась возле своего шкафчика и собиралась сказать Томми, чтобы он успокоил Карли, как вдруг он спросил:

– А этот блокнот, – он кивнул на зажатый у меня под мышкой скетчбук, – почему он у тебя?

– Потому что он мой, – просто ответила я, сильнее прижимая к себе блокнот, любимый, в кожаной обложке, завязанный ремешком. Страницы все еще были мятыми, но я ставила на них тяжелую коробку на ночь, думаю, они разгладятся.

Томми выглядел удивленным.

– Я думал, это твоего дяди…

Я нахмурилась. Джона?

– Я видел, как какие-то идиоты кидались им друг в друга на вечеринке. Они нашли его на террасе. Когда вмешался Мейсон, я подумал, что это вещь его отца…

Я оцепенела и на мгновение даже закрыла глаза.

– Что?

– Не переживай, Мейсон быстро у них отобрал блокнот. Он ужасно взбесился. Потом, кажется, он засунул его под диванную подушку, чтобы больше никто трогал. Надеюсь, твои работы не сильно пострадали…

Мое тело словно одеревенело, я не чувствовала ни рук, ни ног.

– Это шутка такая, да? – спросила я осторожно.

– Я не знал, что блокнот твой. – Томми вздохнул и еще раз посмотрел на него. – Хорошо, пивом не облили…

Я смотрела на Томми, пытаясь понять, не издевается ли он надо мной. Это не могло быть правдой, ведь Мейсон никогда не сделал бы ничего подобного. Ради меня – нет, подобное исключено.

Мне вспомнилось недоумение в его глазах, когда я вырвала у него помятый блокнот. Меня тогда всю трясло от злости…

– Ладно, я пошел, – сказал Томми.

Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя после услышанного. В голове лихорадочно вертелись мысли.

– Еще раз спасибо за помощь. Увидимся. Пока!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26 

Другие книги автора

Все книги автора
Рейтинг@Mail.ru